?

Log in

No account? Create an account

июль

Не есть и не пить ничего, кроме ледяной воды с вареньем из прошлогоднего лета и пряных бессонных ягод (кстати, всего одна банка осталась). Не спать. Шептать, склонившись к быстрой прозрачной реке, имена всего, что ушло. Пахнуть нагретым солнцем янтарем и мятой, носить на запястьях тонкий камышовый ветер. Босыми ногами в теплом песке чертить ключи от дверей снов. Не просыпаться.

двое

Он носит часы на правой руке. И очень часто покупает новые – не самые дорогие, но всегда очень, очень стильные – уж это-то я могу оценить. Мне кажется, я знаю: он делает это, когда чувствует, что время – его время – застаивается, загустевает. Когда перестает чувствовать поток. Или когда нужно вернуться к началу.
К сожалению, это единственное, что я смог узнать о его жизни – подсмотреть украдкой, как в замочную скважину.
А я… А что я? Мне ужасно мешают часы на правой руке. И я совершенно не умею их выбирать. Да и зачем? Мне в моей жизни вполне хватает одних.
Но все-таки интересно: куда он их девает, после того как покупает новое время? Хотя это неважно. Я расстегиваю браслет и аккуратно кладу часы на комод у кровати. Что ж, надеюсь, новые будут не хуже.
Все готово. Мне немного грустно, как всегда в такие минуты.


Он любит долгие прогулки. Наверное, это здорово – просто идти, растворяясь в утреннем тумане или вечерней пестрой толпе, быть всего лишь прохожим, тем-кто-смотрит. Тем-кто-проходит-мимо. Я никогда так не смогу – я просто не умею идти без цели…
А еще он любит дождь. Я не знаю точно, но мне кажется, что в дождь он заваривает мятный чай (мне он, правда, никогда не нравился, я вообще пью только кофе) и сидит в кресле с книгой в руках, подняв глаза от страницы – так смотрят только в пламя камина и вглубь себя. Я не умею так. Дождь меня раздражает.
И вот я все вглядываюсь в его жизнь, как в прохладный туман, в тихий мятный сумрак…
Все готово. Я снимаю часы и кладу на комод у кровати. И как всегда надеюсь, что они понравятся ему не меньше, чем те, старые. Их я вчера швырнул с моста в реку. А предыдущие просто оставил на столике кафе в лондонском аэропорту, перед самым отлетом.
Мне немного грустно, как всегда в такие минуты. Рядом с часами я кладу новую книгу – в подарок. Я очень хочу, чтобы он обрадовался, когда завтра проснется в моей постели – вместо меня.


анна

В последние дни у меня ни на что нет сил.
Поэтому сегодня я иду к Анне. Честно говоря, я не верю в то, что говорит Анна. С другой стороны, во врачей я верю еще меньше, поэтому я сижу у Анны и смотрю на ее руки. У нее самые красивые руки на свете. Анна говорит, все оттого, что кто-то прошел передо мной моими следами. Я не понимаю. Она усаживает меня в плетеное кресло и просит ни о чем не думать. Она спрашивает, что я вижу. А ничего не вижу, да и ни о чем не думать у меня вряд ли получится. Анна говорит, нужно облиться водой, заварить белый чай и надеть что-нибудь зеленое. А у меня нет ничего зеленого, вот просто ни одной вещи почему-то нет. Я благодарю Анну и ухожу. Я, конечно, не верю в то, что она говорит, но мне было приятно ее увидеть. И даже как будто легче.

Я сижу дома в плетеном кресле и ни о чем не думаю. Я вижу серебристый туман во влажном предрассветном лесу. Тугие стебли трав с тяжелыми каплями холодной росы. Я вижу как иду босиком.
Я сижу в кресле с чашкой белого чая, на мне новое платье цвета влажной травы. Оно мне очень нравится, так что, пожалуй, пока это будет мое любимое домашнее платье. А на пальце у меня кольцо с зеленым камнем, которое я нашла в ящике стола полчаса назад. И я точно знаю, что никогда раньше его не видела.
Анна говорит, чтобы на ночь я снимала его и опускала в стакан с водой. Если честно, мне не нужно идти к Анне, чтобы узнать, что она говорит. Потому что Анна - это просто голос в моей голове. Нет, я не сошла с ума, это я так играю. Иногда полезно иметь в голове голос, который судит о вещах совсем иначе. К тому же у Анны самые красивые на свете руки. Но когда я спрашиваю ее, откуда взялось кольцо, она молчит и только улыбается загадочно и почти торжествующе.
И я вдруг чувствую, что силы вернулись ко мне.


Темное небо – усталые
глаза милосердного Бога.
И я разолью в него взгляд
и захлебнусь
первой весенней ночью.
И проявится мир.
Все есть любовь.



до свидания

Не знает покоя, наполняя все вокруг мерным неумолчным шумом. Играет в ласковые догонялки, подманивая, окатывая внезапной волной белой пены - обнимая... Рассыпает на песке свои сокровища - для терпеливых и тех, кто просто готов разглядеть красоту каждого камня... Прощается так, как больше всего люблю: тяжелой синевой, отразившей низкие грозовые тучи, пустынным пляжем, умытым дождем и ветром, шумными волнами, разметавшими песок. До свидания, море.


времена года

Я открою северное окно, и придет осень. И я перестану спать. Я буду вдыхать дым костров, собирать красные листья, вспоминать всех, кто ушел, слушать ветер. Играть словами, тосковать о дороге.

 

А потом я буду долго-долго стоять у западного окна, и придет зима. И я буду читать узоры на стеклах, зажигать свечи, заваривать чай с сушеными ягодами, вязать из белой шерсти. И рассказывать сказки.

 

В моем доме нет южного окна, но я распахну все окна и двери, и придет весна. И я буду вдыхать запах влажной земли, отсчитывать лунные дни, целовать тугие бутоны цветов. Умываться ледяной водой и упругим ветром.

 

А вчера на рассвете я открыла восточное окно, и пришло лето. И прошептало мне свои обещания - но пока это наша с ним тайна.

Theodor Bastard "Белое..."


Это как сны перед рассветом. Как брести в тумане звериными тропами, влажным лесом. Тянуться за глотком воды, подняв от подушки тяжелую голову. Услышать вздох реки, умыться тихим ливнем. Вытереть губы ладонью. Идти босиком в серебристых травах. Тихо  заплакать во сне.

Это как опускаться на дно.

Белых вам снов.

талисман

С некоторых пор у него был талисман. Такой сильный, что жизнь с его появлением круто переменилась. Теперь в ней всегда было место легким деньгам и красивым женщинам, любые двери открывались перед ним с одинаковой легкостью, друзья всегда приходили на помощь, судьба берегла от сильных привязанностей и серьезных обязательств – да много чего еще. И во всем этом была только одна загвоздка. Он понятия не имел, что именно из его вещей было этим чертовым талисманом.

Поначалу он пытался как-то его найти: носил с собой по нескольку дней мелкие сувенирные побрякушки, привезенные из путешествий, целую неделю надевал один и тот же подаренный галстук, проверяя, везет ли ему больше обычного. В конце концов он понял, что талисманом может оказаться все, что угодно – от зубной щетки до пары первых дорогих туфель, давно уже изношенных – да мало ли. Было ясно, что круг поисков можно ограничить его квартирой. Квартиру родителей он продал сразу после того, как их не стало, да там и были-то только вещи тех, школьных времен, когда он считал себя (да и был) страшным неудачником, классическим прыщавым очкариком – какой уж тут талисман. У женщин, которых он навещал часто и с удовольствием, он тоже не хранил ничего, как и в офисе (мало ли что может случиться в офисе), машины менял несколько раз, других домов у него не было… Значит, оставалось принять меры предосторожности. От страховки толку было немного, поэтому он просто менял замки каждые полгода, хотя никогда не терял ключи, перед выходом выключал из розеток все кроме холодильника, никогда не уезжал надолго и не пускал друзей жить у себя. В конце концов он так свыкся с этими нехитрыми правилами, что перестал их замечать, и жизнь снова стала сплошной полосой удач.

Поэтому когда телефонный звонок застал его на работе, он долго не мог понять, что говорит ему тусклым голосом невнятный милицейский майор (возгорание в квартире соседей… очень высокий этаж… пожарные… к сожалению, совсем ничего… составить опись…), и все разглядывал свои руки, думая о том, что даже серебряное кольцо с лазуритом из Индии, которое он часто носил и насчет которого был почти уверен, осталось дома, и из одежды на нем были только новые вещи, джинсы он вообще купил только вчера, а в машине, на которую как раз нашелся покупатель, не было ничего из личных вещей – ничего

        Он машинально проверил карманы. Паспорт, загранпаспорт, права, в бумажнике только деньги и кредитные карты. Ключи от квартиры и машины – просто ключи, никаких брелоков. Он встал и посмотрел в окно. Вернулся за компьютер, набрал в строке поиска «страны с безвизовым режимом». Забронировать отель и купить билеты на самолет было делом пяти минут. Обратный билет он, если понадобится, покажет на границе и изорвет в клочки сразу как выйдет из здания аэропорта. А потом у него будет 90 дней, чтобы без следа затеряться в этой жаркой стране. И доказать себе, что его единственный талисман – это он сам.

дым поднимается


… потому что сеть – это территория, которой нет. Которая существует только как пространство информационное и (а как же) энергетическое. И мне всегда казалось, что именно в таком пространстве ("ноосфера", "абсолют", неважно как назвать) существуют те, кто живет теперь только в собственных творениях и воспоминаниях живых.

 

Рождение любого текста (во что бы это ни превратилось сейчас) – процесс изначально сакральный. А помещая созданный текст в сети, ты никогда не можешь с уверенностью сказать, что его там ждет. Кто или что его там увидит. Эта передача текста из области относительно реального (географических координат твоего компа, что ли) в область абсолютно виртуального – это и есть вверение его вечности. Как большой костер, дым которого должен подняться к небу и стать посланием для умерших и нерожденных.

ночь, минус 35

Неповоротливый автобус медленно двигался сквозь холод и темноту. Он смотрел в окно и думал о том, что эта земля никогда не принадлежала человеку. О том, что города с их огнями и звуками – лишь морок, который растает в мгновение ока, оставив после себя только эту зимнюю ночь, лес и эту вечную землю. И тех, которые были здесь всегда.
Лес и сейчас подступает все ближе. Он выжидает, вглядываясь в нас, и становится ясно: мы ничто перед лицом этой ночи, холода и тишины. И тех, что смотрят на нас из темноты.